Обожаю фотографии дорог. Бесконечное количество трактовок. Надежда, например.
( еще 4 )

Настроение какое-то тоскливое, только вот рыбки спасают.

Всегда интересно получить обратную связь по поводу того, что ты делаешь. Даже если твои принципы и жизненное кредо можно уместить в 4 словах: алкоголик, бездельник, наркоман, дауншифтер. Без определенной цели в жизни. Говно-человек. А одновременно, где-то на другом краю Петербурга, мой друг вдохновляется моим примером, срывается с довольно-таки насиженного собственной задницей места, звонит в институт Арктики и Антарктики и собирается на землю Франца-Иосифа. Безусловно, мой пример может и отдает романтикой, открытостью к приключениям и прочей патетикой, но поверьте и поглядите - здесь ничего нет, кроме эгоизма. Желания погреть свою сексуальную попку под ласковыми лучами солнца, желания поперебирать пальчиками мелкий песок. Да мало ли еще чего. Два месяца я побегал, как собака за собственным хвостом, а сегодня и завтра и в другие дни недели я буду застилать постель в разных местах, чтобы не казалось, что ночуешь дома.

Что может быть хуже в 22 года, чем ночевать дома? Что может еще больше унизить и показать твое истинное место? Только тот же вид из окна, тот же магазин, в котором ты в 10 лет покупал жвачку, а после 18 - пиво и сигареты. Детская площадка, где ты попеременно строил снежные крепости, слушал Кая Метова на магнитной пленке и перематывал кассету карандашом на любимую песню. Потом в кустах или под горкой смотрел с друзьями кэпсы или вкладыши с большегрудыми особами с ярко накрашенными губами и выбеленными лицами. И где тебя потом били в солнечное сплетение за то, что ты слабее или носишь джинсы не того кроя. Мало что может унизить сильнее в 22 года и показать твое истинное место.

Каждая ночь, проведенная дома, - удар ниже пояса и гигантский минус в карму. Откуда берется ненависть к этим домам? Или эти каменные коробки все люди сначала любят, а потом ненавидят? Было бы здорово заболеть той болезнью из "100 лет одиночества" - бессоницей, от которой забываешь, что было, кто ты и где ты и приходится наклеивать на все вещи листочки. "Кухня", "книжная полка", "ковер", "фигурка викинга, привезенная мной из Норвегии", "деньги", "носовой платок", "фотографии".

Конечно, самое главное, что я приобрел - это свобода. Ее у меня столько, что я уже со всеми попрощался, но пока никому не сказал "Здравствуй". Хотите отсыплю пару ложек? Только предупреждаю - она горькая, как моя жизнь. Хотя нет, вам-то она все равно без надобности, а мне еще нужно отдать ей несколько килограмм. Она не просила, и потому, видимо, придется тихо, на цыпочках, прокрасться к ее двери и оставить посылку, без подписи и обратного адреса. Пусть сама мучительно вспоминает, от кого это могло быть.

Да, похоже, что скука - это моя новая религия. Удивительно, вот в этой заметке я цитировал список Бродского и недавно обнаружил себя за приготовлением вьетнамских блинов с ананасами, воздушного бананового шейка и острого чесночного соуса. Так, вычеркиваем из списка "Уроки кулинарии", слава богу, остается несколько неиспользованных пунктов. Мой друг Андрей, знакомый лично с Лимоновым, Шлахтером и прочими интересными медийными персонажами говорит, что единственный способ взять верх над скукой - отдавать энергию, физическую и душевную. Я зацепился за это, как за соломинку и принялся отсылать самые красивые открытки, что смог найти по случайным адресам во все концы света. Первая доза энергии ушла уже в почтовом отделении, когда я покупал марки и мне смачно нахамили. Вторая доза - когда оказалось, что нужно наклеить марок на двадцать два рубля пятьдесят копеек, а они занимают большую часть открытки. После того, как 5 открыток тихо упали в ящик, я с облегчением вздохнул и почти физически почувствовал, как с меня теперь сняли ответственность. На какое-то мгновение в небе появился просвет, а я приобрел цель. Кто-то взял меня за шкирку и указал было дорогу. Должен вас огорчить - это ощущение продлилось недолго, но я до сих пор с улыбкой вспоминаю эти минуты: только я, открытки и кто-то неизвестный на другом конце планеты, к кому я обращаюсь.

Время не любит, когда его убивают. Оно растекается, искривляется и специально не ускоряется, когда это нужно.

Портрет вьетнамской пары на отдыхе в окрестностях Хюэ.

Я стоял и смотрел на море.

( ... )

К головной боли добавляется отчаяние. О Боже ты мой. Их глаза. Глаза стюардесс "Аэрофлота". Сферическое женское отчаяние в вакууме.
Москва-Петербург, 5 вагон. А в вашем вагоне тоже была толстая проводница? Безымянная матрена в синем кителе долго материлась, а когда я пришел к ней за чаем изрекла что-то вроде "Будьте любезны без сдачи" и "Пожалуйста". Чай в металлической подставке и сменяющиеся виды за окном, освещаемые всполохами холодного света, прекрасно располагают к рефлексии. Сопение пятидесяти человек - отличный саундтрек. Можно записывать и продавать, в качестве целебной или расслабляющей музыки.
Через какое-то время матрена за стенкой угомонилась, и меня встроенной в меня машиной времени отбросило ненадолго в прошлое, всего на 3 дня.
Шереметьево-2. Первые шаги по трапу самолета - это всегда непередаваемая гамма чувств. Сухой как в пустыне воздух размашисто бьет по лицу, ноги слегка подкашиваются от дикого холода. Я - дома. В голове не укладывается. Особенно то, что "дом" теперь значит не двухэтажный коттедж с двумя балконами с видом на море, а 7-этажную коробку на юге Петербурга с видом на саму себя в сотнях репродукций.
В Москве меня ждали. Бледные как полотно лица в переходах и торговых рядах. Робкое солнце. Запах свежего хлеба. Меня ждали мои друзья - Алёна, Катя и Паша.
В Москве меня не ждали. Как и любого приезжего. Не ждали в музеях. Меня не ждал и адресат всех моих неопубликованных и опубликованных здесь писем.
Спасибо тебе.
Видите ли, человек настолько ничтожен перед лицом времени и еще много перед чьим лицом, что вынужден постоянно говорить "спасибо". Судьба ставит человеку подножку и мерзко хихикает за углом. Судьба клеит человеку бумажку с надписью "Пни меня!", а обстоятельства и случайности радостно это делают. Человек утирает сопли и кровь и говорит "Спасибо!", ибо ни на что другое у него нет времени. Даже если бы он говорил вместо того "За что? Я же ничего не сделал", то уже существенно отставал бы от графика. Поезд идет без остановок, расписания, станции назначения, спасительного чая, люди и деревья за окном уменьшаются, человек только и успевает махнуть ручкой и постараться запомнить лица.
На Винзаводе был Гронский, в ЦДХ - Кандинский, и в моем сознании они уже где-то рядом. Выставка "Отчуждение" - это пир для глаз, Амелькович и прочие его соседи по "Фотолофту" - это "Доширак", запитый несвежим кефиром.
В Москве, как и везде, было хорошо и плохо. Хорошо - это когда Алёна упрекала меня за то, что я положил денег ей на телефон и перемыл посуду. Хорошо - это сидеть с Пашей в "Му-му" на Арбате и не иметь планов. А плохо - это просто когда потолок становиться ниже, нечем дышать и куришь сигареты одну за другой.

Ханой, Западное озеро

Я уже в Ханое. Он решил встретить меня туманом и заставил первый раз достать из сумки пуховик. Я вообще-то быстро становлюсь дурным в мегаполисах, в смысле я их очень люблю, но любовью странной.
Ем ложками последние кусочки вьетнамского воздуха. На дне тарелки уже почти ничего не осталось. Звон металла, которым колотят по керамике. От мавзолея Хо Ши Мина до мавзолея Ленина всего 11 часов - для детей "Аэрофлота".
"Эной! Тин-тин!". Я ухожу из кафе, откуда открывается прекрасный вид на одно из спокойных, как черепахи, озер Ханоя, закрываю глаза, и воображение вновь и вновь рисует пагоды, девушек в аодай, мужчин в американских шлемах.
Головная боль.

В Хюэ я случайно познакомился с фиксером. То, что нужно было сделать в первые дни происходит обычно под конец. Дун, мастер бонсай пятидесяти восьми лет, отлично говорит по-английски, а кроме то еще на 6 языках горных народов Вьетнама и Лаоса. Рано утром мы поехали на границу этих двух государств, на высоту Алуой, которую американцы до сих пор вспоминают с содроганием. Чем выше мы поднимались, тем становилось холоднее, черты лиц вытягивались, глаза увеличивались, а кожа темнела. Я более менее научился понимать, о чем предупреждают вьетнамские таблички, выучив несколько основных слов. Но тут стали преобладать буквосочетания "ао" и "ung", характерные для лаосского языка. Здесь слишком суровый климат, чтобы выращивать кокос или драгон фрут, потому кроме коров и риса у местных жителей ничего нет. Деньги удается заработать, уходя в джунгли с металлоискателем(по обеим сторонам дороги постоянно таблички - "Не суйтесь сюда, мины!" и рядом же могилы кладоискателей). При высокой влажности датчики шкалят и врут. Целину вспахивают на ржавых трофейных американских грузовиках.
Все очень улыбчивы и мирны. Пару раз нас напоили кофе и пытались затащить внутрь, чтобы мы поели.
В целом, довольно мрачное впечатление. Эхо в горах разносится громко и долго, а уж эхо войны не утихнет еще лет 50.

Пора придумывать новое имя.

Было хорошо. А я остался без обратного билета. Доброе утро, Вьетнам.

Я неожиданно решил поменять билеты и перезимовать здесь. Ищу работу. Сейчас выбрался в Хошимин с Лией, Андреем, Дрюней встречать добровольцев, готовых отдать деньги за свободу. Очередная партия ловцов легкой жизни. Сидим в кафе уже в третий раз за несколько часов, пьем пиво, вокруг вьются торговцы гамаками, темными очками и мотобайкеры. Ребята, еще совсем белые, пытаются распросить нас о змеях, море, что значит "маква" и "кмон". Я уже чувствую себя стреляным воробьем и делаю легкую вводную о Вьетнаме. Лена, девушка Дрюни, рассказывает как ее самолет из Петербурга в Москву откладывали из-за метели. А мне надо найти в большом незнакомом городе офис фирмы, приехать туда и сказать пароль: "Я от Лены из Лунг-Тао". Со мной хочет ехать Андрей. Я абсолютно растворился во времени, плыву по течению, и при всем при этом, чувствую себя очень комфортно. Впереди - полная неизвестность.

***

Я и Андрей решили остаться в Сайгоне. Такое впечатление, что мы попали в портал, где время идет в сто раз медленнее. Мы бесконечно пьем и курим в каких-то забегаловках, ночуем в интернет-клубах. Нас выгнали из мини-отеля, и не вернули деньги из-за того, что наши загранпаспорта остались в Муй-Не. Светопреставление, блекджек и шлюхи. Новые поверхностные знакомства, поверхностные вечеринки и диалоги.

Сайгон - это, кажется, Петербург, полностью вывернутый наизнанку. Полное отрицание всего европейского, статного, неторопливого, чинного. Серый гранит versus желтые яркие дома с разным количеством этажей. Азия, захлебнувшаяся и поперхнувшаяся сама собой.

Работу мы так пока и не нашли. Везде тяжелые времена. Правда, Андрей отыскал магазин со скейтбордами и спортивными сноубордистскими куртками и предлагает скупить их и продать в России. Или открыть турагентство, которое будет помогать людям со всего мира находить кафе бесплатным вай-файем и покупать очки RayBan (настоящие) не по пять долларов, а по одному.

Никита говорит, что весь последний период моей жизни не охарактеризовать иначе как "Bad luck". Я потерялся. И большой азиатский мегаполис оказался отличной метафорой. И катализатором. Чтобы выжить здесь, нужно ускорить все реакции.

Мимо проплывают бесконечные люди, бесконечные лица в разноцветных марлевых повязках, Андрей мирно рисует на листочке, вырванном из моего дневника очередной принт для футболки. Макаронники, лягушатники потеют и пьют банку за банкой с пивом, и впервые совсем не слышно русской речи. Ко мне вяжется проститутка, хватает за руки, что-то пытается шептать. Я сломал стол для кикера и получил неисчерпаемый запас шариков. Предлагаю ей поиграть, она соглашается. "Только ни слова о сексе". 4 длинных матча, 4-0 в мою пользу, впервые. Мы жмем друг другу руки и расстаемся почти друзьями. "Nice play, man! You win again." - "You're nice too."